Евгений Редько

Форум персонального сайта e-redko.ru
Текущее время: 08 фев 2023, 22:07

Часовой пояс: UTC + 3 часа [ Летнее время ]




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 74 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8  След.
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Иные берега, №1, 2008
СообщениеДобавлено: 09 апр 2008, 00:45 
Не в сети
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 27 дек 2007, 01:38
Сообщения: 552
Из статьи "Рабочий день в театральном раю":
Цитата:
...Совершенно неотразим артист Евгений Редько в роли Белинского - простодушный, неуклюжий. Неистовый, конечно, но неистовый неотразимо. Спотыкается, роняет предметы, смущается до немоты. И чувствуется, как сжигает его изнутри даже не любовь, а страсть, рассуждает вслух, убегает, возвращается, ерошит волосы, почти выдирая пряди. Все о России, о литературе, и вот великая фраза: "Только литература может вернуть нам наше достоинство". Он один среди всех персонажей беден, как церковная крыса, не владеет иностранными языками. В одной из последующих картин, уже в Москве, к нему в редакцию журнала "Телескоп" вальяжный Петр Чаадаев (Алексей Маслов) принесет свою рукопись на французском. Надо видеть, как жадно Белинский бросается читать, наталкивается взглядом на непонятный текст, аккуратно и бережно закрывает тетрадь, гладит е прямой ладонью, выпрямляется: "Я потом ознакомлюсь". Оставшись один, падает и катается по полу, кусая руки...

и финал статьи (потрясающие слова - думаю, мы все бы их с радостью произнесли и сами ;) ):
Цитата:
...Я теперь знакомых своих подразделяю на тех, кто уже посмотрел "Берег утопии" и остальных. С "остальными" и поговорить не о чем.

Анастасия Ефремова

_________________
La fleur de l'illusion produit le fruit de la réalité...


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
 Заголовок сообщения: Татьяна Спасоломская, Сцена
СообщениеДобавлено: 13 апр 2008, 21:58 
Не в сети
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 27 дек 2007, 01:38
Сообщения: 552
10 часов в пути

2,45... 2,45... 2,45... Плюс полтора часа на антракты...
За десять часов из Москвы можно долететь до Магадана, до Америки, до Индии с пересадкой. Да и мало ли куда. Это на самолёте. А на поезде 10 часов это не так уж и далеко, например, до Питера, если не на скором, или до Волжских берегов. Такие вот радиусы и окружности, а точка отсчёта - Москва. 10 часов на машине - это другое расстояние, другие впечатления, и сами догадываетесь - велосипед ещё может быть, А вот пешком? За десять часов куда уйдёшь? А ведь раньше ходили и до Иерусалима и до Сергиева Посада, паломники ходили, или от нужды ходили, работа тоже заставляла.

Как же они добирались до Лондона в XIX веке? Из Питера, из Москвы, из Парижа? И сколько времени на лошадках было от Москвы до Примухино? Или тогда уже появился паровоз?

В то далёкое время, от которого ещё до русской революции 1905 года оставалось 75 лет - целая жизнь. А от последней точки пьесы Стоппарда 45 лет до первой русской, а до Великой Октябрьской ещё целая жизнь - 62 года. И'вот ты видишь, как жизнь России уменьшается по капле, движется к этой точке Революции. И как же её эту точку, этот знак препинания, допустили? Ну почему не поменяли на тире или какой-нибудь другой?
За десять часов Стоппард удерживает четыре десятилетия.

Вспоминаю эти десять часов своей жизни, проведённые не в самолёте, не в поезде, не в саду или в лесу, а в театре. В 18 часов 10 октября предложили выйти из театра на ужин. Я специально подчёркиваю день и час. Многие вышли. И я тоже на Дмитровку вышла, потом на Камергерский. Это даже было интересно, поужинать в центре на скорую руку. Так вот, приятно было видеть не просто людей, а зрителей. Вот в кафе у МХАТа все мы нервно запиваем пирожок соком (цвет-то какой малиновый, как одно из платьев в спектакле). А лица-то, лица!.. Это здесь, в центре... А что на окраинах? Туда за 10 часов не доберёшься и по сей день - ни на чём. Ни пешком, ни на тракторе.
Революция...

Как магнитом тянет обратно в коробочку театра, смотреть и наслаждаться той жизнью. Они уже все, кто добрался до Альбиона, расположились на сцене - палубе. Да, есть ведь ещё и путешествие на океанском лайнере. Ощущение было таково, что сижу я на палубе огромного корабля. И все эти часы зрители - мои попутчики. Сидя в зале, я была совершенно счастлива и спокойна, и очень довольна, как в детстве с папой и мамой, когда ходили смотреть салют... Ушёл профессионал-сценограф, осталась современная женщина, не очень хорошо знающая историю. Не читала «Былое и думы». Почти не соприкасалась с трудами Белинского, Чаадаева, Герцена... Да всех не перечислишь, кого я не читала. В школе и после. И тут, в театре, мне спокойно, по-отечески рассказывают, что да как было на самом деле.

Думаю, что и Стоппарду очень повезло. Спектакль - это многочасовое действо, выстроенное по всем законам многомерной композиции. Десятилетие за десятилетием, год за годом, час за часом, минуту за минутой воссоздают на па¬лубе Сцены. Я не оговорилась: планшет сцены выдвинут в зал, и этот раздвижной деревянный помост несёт на себе в открытую бездну горстку талантливейших умов России того времени. Они, их семьи, дети, друзья и соперники во сне и наяву проживают свои жизни.

Многие уходят с помоста сцены навсегда. Где же Белинский? Ах, да, он ведь уже умер. И после вечернего перерыва, после прогулки по улице, стремишься в театр, к ним. Как же их оставить, ведь их жизни стали новым опытом и моей жизни. Все вместе, оказывается, они жили в Париже, в Лондоне, все болели чахоткой русской и лечились на водах. А их крестьяне перетаскивают декорации. Постановочный ход превращается в философию. Да, чтобы сохранилось физическое тело и разум, они вынуждены были жить в Европе. Но ведь там так быстро меняется сознание, хорошая удобная жизнь, новые дети, новые дома - и переливы женских платьев - это именно какое-то оперение, это мода того времени, юбки-колокол. И перемены розового - фиолетово - оливково - лилово - перламутрового. Отдельная партитура женских платьев в этом мужском мире философии, политики, литературы. Дамы порхают, как бабочки с цветка на цветок, украшают сад русской мысли, приносят младенцев, теряют детей, и продолжают взмахами своих юбок-опахал развевать думы о былом.

Философия женского платья... Эта философия изящным взмахом и переливами шелка делает жизнь для этих людей в России невозможной, они - эти женщины - стремились в Европу, чтобы носить эти шелка.

Ведь никак невозможно в 1840 году носить такие наряды в Невьянске, где были Демидовские заводы, где зарождалась русская буржуазия. Ещё не состоялась знаменитая парижская промышленная выставка. Ещё русские не проложили железных дорог - только Аксаков ездил по железной дороге Мамонтова от Москвы по северной ветке. Но как жёстко был встречен Аксаков в Европе, как осмеяли его русские умы... Как хорош там Тургенев. Как любишь его. Весь в белом идет с Герценом по грибы. Как это изящно.

Около десяти лет назад в подмосковном имении проходила международная театральная конференция, посвящённая М. Чехову. В перерывах между мастер-классами и обедами разбредались по лесным дорожкам, доходили до пристани и с охапками грибов возвращались на кухню. И на одной дорожке, среди золотых осенних листьев я увидела ныне знаменитого художника. Он шёл в белом, с зонтом-тростью и указывал своим ученикам, где растёт гриб. (Вечером я жарила эти грибы, узкий круг счастливчиков угощался ими, а меня вдруг назвали «доброй мамой», и я поняла, что молодость моя уже прошла). Простите меня за траектории ассоциаций.... Так вот, живя в Европе, они хотели продлить свою молодость. Они сорвались с этого айсберга России, который плывёт в открытом космосе, не видя куда, под жёсткими парусами истории. А паруса в спектакле жёсткие, как гильотина, и похожие на китайские джонки...

Ах, Белинский, ну почему он так боялся этих красивых сестёр и нашёл своё счастье у простой. Если бы он не боялся... Они боялись женщин, этих русских птиц в европейском оперении шелка.

Вот, как будто началось всё сначала, ещё тогда, когда девочки и жена были живы, до катастрофы, вот и ещё сцена возврата - Белинский, как ребёнок на ковре с игрушками из Европы. Пусть ещё и ещё, пусть все они возвращаются такими, как были, но это возможно только в театре. Даже кино не даёт такой волны, возврата волны из далёкого моря. Девятый вал. Актёры вынесены на поклон зрителям. Выходят все - живые и мёртвые. Не хочется с ними расставаться.

Эту любовь режиссёр Алексей Бородин, кажется, собрал со всего мира по крохе и преподнёс нам, как огромный букет. Вот и у моего папы в саду флоксы были всех цветов от темно лилово-чёрного до кремового с розовой каёмочкой.

Станислав Бенедиктов создал шедевры женских образов, они такие изысканные и такие гармоничные, как картина в красивой раме. Эти платья - философия жизни, знаю, как это трудно. Во второй части спектакля его костюмные идеи разработала Наталия Воинова, а в третьей - Ольга Поликарпова. Хочется назвать их совместное создание партитурой. Это то, что можно исполнять как концерт.

Режиссер Алексей Бородин и художник Станислав Бенедиктов за долгие годы совместной работы соткали не измеряемое только временем полотно своего театра. Оно такое тонкое и разнообразно нежное. Всегда свой неповторимый пластический язык, стиль, образ - философский, метафоричный. Так и в пространстве этих девяти часов действа истории появилась палуба - деревянный планшет преображался на глазах у зрителя в разные места действия, как птица-ласточка вил гнезда художник для каждого на этой палубе. Его любимый цвет - цвет старых рукописных книг. Он успокаивает и создает фон не только для живописного каскада костюмов, но для решения пространства во времени.

_________________
La fleur de l'illusion produit le fruit de la réalité...


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
 Заголовок сообщения: Ксения Аитова, "Репортер" (Самара)
СообщениеДобавлено: 13 апр 2008, 21:59 
Не в сети
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 27 дек 2007, 01:38
Сообщения: 552
Вид с британского берега

Репортер, отправившись в Москву, посомтрел грандиозный театральный проект - трилогию "Берег Утопии", поставленную по пьесам сэра Тома Стоппарда Российским Молодежным театром. Спектакль показывают в один день, с 12 дня до 10 вечера. Но продолжительность - не самое примечательное в "Береге Утопии".

СУББОТНИК ПЕРЕД СПЕКТАКЛЕМ
"Вы Чернышевский? Я Огарев", - только одна из многих подобных реплик трилогии.
Британец Том Стоппард - едва ли не самый известный драматург современности. Автор прошедших по всему миру пьес "Розенкранц и Гильденстерн мертвы" (несколько лет назад она шла и в Самарской драме), "Аркадия" и десятков других. Обладатель "Оскара" за сценарий к фильму "Влюбленный Шекспир". И вот сэр Том Стоппард пишет целую трилогию о русских революционерах. О тех, кто в 30-60-е годы XIX века грезил об отмене крепостного права (Герцен), принимал как лично для него написанную каждую новую книгу (Белинский) или вовсе хотел смести с Земли всякий порядок (Бакунин). Как рассказывает драматург, русские мыслители заинтересовали его после книг Исайи Берлина. Увлекла фигура Белинского, а за ней - Герцен, Огарев, Бакунин, Тургенев... Жизнь этих исторических фигур и составила содержание пьес "Путешествие", "Кораблекрушение" и "Выброшенные на берег".

Сначала трилогию поставили в Нью-Йорке, потом - на Бродвее, а в октябре 2007-го, после двух лет работы, прошла российская премьера в РАМТе. Не просто премьера, а целый проект. С 68 актерами и 1350 костюмами. С регулярными "наездами" автора в Россию, бесчисленными интервью и дискуссии. С акциями вроде "субботника на Воробьевых горах": это когда Том Стоппард обнаружил, что памятник Герцену и Огареву усеян граффити, и РАМТ инициировал реставрацию мемориала. Был разработан даже фирменный стиль, в котором выдержаны афиши, программки, буклет и русское издание "Берега Утопии", вышедшее в "Иностранке". И никто кроме наших соотечественнков не отважился показывать все три части - в один день.

Высидеть эти 10 часов совсем несложно (смущает только, что после двух из трех спектаклей артисты не выходят на поклон). Взгляд из Лондона оказался не чуждым, скорее спасительным. В постановке счастливо сошлись драматургический гений Стоппарда и молодой азарт РАМТа (когда-то - Центрального Детского театра). Гений вернул хрестоматийным для любого россиянина персонажам живую плоть, актеры (среди них Илья Исаев, Александр Устюгов, Нелли Уварова, Алексей Веселкин) наполнили дыханием остроумный, ироничный, мастерски построенный текст.

ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ НА ФОНЕ КРЕПОСТНОГО ПРАВА
Трудно представить, какие горы исторической и мемуарной литературы надо было поднять, чтобы написать трилогию. Кажется, Стоппард следует фактам и только фактам. Во всяком случае, почти каждый слышал что-то о странных отношениях Герцена, Огарева и жены последнего, о любви Тургенева к певице Виардо, о том, что Белинский не знал языков... А некоторые реплики просто взяты из источников.

Но восхищает не историческая достоверность, а то, с какой виртуозностью Стоппард умудряется не свалиться в смакование личной жизни исторических персонажей и не воспарить до натужных идеологических споров. При этом не избегая ни того, ни другого. Просто фигуры из учебника, выписанные с немалой иронией и без лишнего пиетета, становятся в трилогии сложными, неоднозначными, в чем-то смешными людьми. Бакунин, меняющий как перчатки кумиров в философии и без конца занимающий деньги. Тургенев, непрерывно "палящий" в воздух из пальца и страдающий от мочевого пузыря. Нервный, страстный, неловкий Белинский. Герцен, то переживающий измену жены, то сам качающий люльку с ребенком от супруги Огарева. И все это не просто "на фоне", а в самой живой связи с пульсом истории, когда о первой супружеской измене помнят так: "Это было в ту ночь, когда царь создал комиссию по отмене крепостного права".

Сценичнее все-таки первая пьеса. В "Путешествии" все молодо и легко. Белинский неловко ухаживает за сестрой Бакунина. Тургенев еще пытается писать стихи. Разговоры о том, как "это" бывает в первый раз, иронично рифмуются с монологами о Шеллинге. Во второй части ("Кораблекрушение") действие переносится в Париж и Ниццу, на первый план выходит Герцен, коллизии и диалоги становятся серьезнее. Революция 1848 года в Париже, как любая реальность, далека от переворотов на бумаге, и дома все тоже негладко - жена Герцена изменяет с немецким поэтом. Третья, лондонская часть ("Выброшенные на берег") - самая мрачная. Герцен и Огарев все старее, отношения семей все запутаннее, и даже отмена крепостного права в России оказывается блефом. Берега Утопии не видно, как не видно земли обетованной в реальности - ни Франция, ни Англия (куда эмигрируют русские мыслители) не тянут на идеальные государства.

КОРАБЛЬ БЕЗ РУЛЯ
Трилогия просквожена пересечениями и парадоксами. "Так ты спала с ним?", - три раза повторяет Герцен, в то время как Натали говорит о божественной любви. И так во всем. Философия сталкивается с жизнью лицом к лицу, а жизнь закольцована Стоппардом так, что композиция значит больше всех идеологических споров. И сцена в доме Герценов "прогоняется" еще раз, как только умирает Белинский: теперь его голос слышнее общего гула споров. И поиски глухого Коли Герцена в усадьбе Соколове закончатся уже в финале второй части. После катастрофы марсельского теплохода, в которой погибнут и Коля, и Натали Герцен.

Вот это сочетание в тексте Стоппарда абстрактного с земным, личного с историей, иронии с восхищением тонко нащупали в РАМТе. Алексей Бородин поставил спектакль с незаметной режиссурой: текст так хорош, что этому только радуешься. Главное в театральном "Береге Утопии" - актерская игра, которая в среднем убедительна, а в отдельных случаях хороша необыкновенно. Как у Евгения Редько, чей Белинский в первой части нелеп и жалок, но срывает искренние аплодисменты зала на своих монологах о роли писателя в России (и кто-то думает, что эта публика будет смотреть только комедии), а к середине трилогии умирает мудрым стариком. Или у Ильи Исаева - не знаю, как реальный Герцен, но у Стоппарда и актера он - один из самых умных, афористичных и независимых персонажей.

Метафора корабля тянется через всю трилогию Стоппарда, начиная с заголовков. Ее замечательно обыгрывает художник-постановщик Станислав Бенедиктов: помост сцены накрывает первые ряды, как палуба корабля, из-под колосников свисают какие-то деревянные лопасти, смещающиеся от сцены к сцене - то ли паруса, то ли какие-то механизмы. В доме Герценов появляется люстра в виде корабля, сиротливо прислоненная к стенке. Кормчего у корабля нет: себя не помнящий Бакунин (в символическом пласте пьесы он кажется этаким злым гением) не считается. Они, люди середины позапрошлого века, не знали, куда плывут. Это нам известно, куда ведут мечты о революциях (не зря раскаты грома так часты в трилогии, чем дальше - тем чаще). Но эти милые люди так искренне и страстно верили, так болели (и умирали) за судьбу России, что стоит провести день в театре хотя бы для того, чтобы сказать: "Да, были люди...".

_________________
La fleur de l'illusion produit le fruit de la réalité...


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
 Заголовок сообщения: Александр Маркевич, "Иные берега"
СообщениеДобавлено: 13 апр 2008, 22:01 
Не в сети
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 27 дек 2007, 01:38
Сообщения: 552
Герцен как единица измерения свободы
Комментарии к трилогии Тома Стоппарда «Берег утопии» в Российском академическом Молодежном театре

Старый бельгийский поэт зарулил в редакцию одного московского журнала в разгар перестройки. Главред выдал дежурную цитату: «Умом Россию не понять...» Переводчица бодро добралась до: «Аршином общим не измерить...» и осеклась. Вдохновенно сверкнула очами. И как отрезала: «Ее нельзя измерить линейкой... логарифмической линейкой». - «Какой образ, - восхитился бельгиец. - Россия такая большая, а линейка совсем крошечная. Как вы сказали, Тютчев? Великий поэт-абсурдист!»

Не поверите: над сценой Российского академического молодежного театра висит наискосок гигантский аршин (деревянным, примерно 70-сантиметровым раньше мерили ткани). Да-да, под видом рейки, с обратной стороны коей крепятся прожектора. Причем на ней явственно видны деления! Уж и про аршин мало кто помнит, а Россию все так же умом не понять. Однако, как сказала вернувшаяся с форума в Давосе политолог Л.Шевцова: «Запад уже устал не понимать Россию».

Жил в XVII веке фламандский метафизик Арну Гейлинкс, сравнивший существование в этом лучшем из миров с нахождением человека на движущемся корабле. Курс пассажиру неведом, водная стихия неподвластна, на погоду он тоже влиять не в силах, и единственно, что он может бродить по палубе либо стоять, покуривая, и наслаждаться проплывающими картинами Айвазовского. Ибо свобода, по Гейлинксу, не в делании, а в созерцании и защите своего Я, т.е. Покоя, от внешних посягательств.

Подозреваю, что британец Том Стоппард, в 2000 году ставший сэром Томом и, стало быть, прижизненным классиком, один из самых модных европейских драматургов (фильм «Ро-зенкранц и Гильденстерн мертвы» видели все снобы и умники мира), держал в уме эту метафору Гейлинкса вместе с гомеровой «Одиссеей», когда давал названия своим пьесам: «Путешествие» (Vоyage), «Кораблекрушение» (Shipwreck) и «Выброшенные на берег» (Salvage), составившим трилогию «Берег Утопии». Только вот в качестве пассажиров Стоппард взял на борт отнюдь не созерцателей, а русских диссидентов во главе с Герценом. Действие начинается в 1833 в России, а завершается в 1868 под Женевой. С ремаркой: Герцену 56, ему осталось жить меньше двух лет.

Сторонний взгляд на чужую историю подчас более проницателен. К примеру, французский историк Алексис Токвиль в 1835 году предсказал, что в XX веке на международной арене выступят в качестве основных игроков Роcсия и Америка.

Чутье не подвело Стоппарда, его почти эпическое полотно появилось в нужное время и поставлено в нужном месте. Кстати, при поддержке Британского совета. Это трилогия о свободе. О том, как бились за нее полтора века назад и как ее залюбили, оболгали, продавали по дешевке и предавали. Как известно, Герцен намеревался задержаться в Лондоне на месяц, а остался на 13 лет. Так что у Стоппарда не меньше - если не больше - оснований считать выдавленного из страны царем Николаем революционера, космополита, бунтаря во всем и миллионщика - своим, гражданином Европы. Кроме того, Герцен был, на мои глаза, ближе к агностикам, чем к атеистам, а средний британский класс с молоком матери впитал агностицизм шотландца Юма - истина, необъяснимая и пугающая, находится за пределами нашего разумения; страсти же, переживания и впечатления хранятся в памяти, словно в сейфе.

Как практически везде, в Англии на приезжих не бросались с распростертыми объятьями, видя в них забавный аттракцион, который приедается, как наскучившая игрушка. Но по крайней мере островитяне не видели в чужаках агентов КГБ или Матрицы (народная английская шутка). Еще скиталец Джордано Бруно самые свои плодотворные годы провел на туманном Альбионе. Но под их (англичан. - А.М.) грубоватостью кроется какая-то жесткая уверенность в себе, благодаря которой Англия становится прибежищем для политических изгнанников всех мастей. Англичане предоставляют убежище вовсе не из-за уважения к нам, а из-за уважения к самим себе. Они изобрели понятие личной свободы и знают об этом, и сделали они это без всяких теорий по данному поводу. Они ценят свободу просто потому, что это свобода. Так что король Луи Филипп бежит прямиком через Ла-Манш под оригинальным псевдонимом - «мистер Смит», вслед за ним отправляется коммунист Барбес, социалист Блан и буржуазный республиканец Ледрю-Роллен...

Привечать изгнанников стало в старой доброй Англии традицией, а традиции в Англии неприкосновенны. На сиюминутные политические коврижки они не размениваются.

Свой долг патриота Герцен видит в, говоря языком официоза, улучшении имиджа России за рубежом. Не имиджа власти, разумеется. Царскую Россию - истероидную, коррумпированную, закручивающую гайки, держащуюся на страхе, - Герцен ненавидит яростно (см. тексты «Колокола» и «Полярной звезды»). Настоящая публицистика - это не плетение словесных арабесок, а называние вещей своими именами. Называть кошку кошкой - изо дня в день, из года в год - стократ труднее, чем броситься грудью на амбразуру. Своей просветительской миссией Герцен полагает разоблачение западных представлений о русском мужике (народе) как о простодушном, якобы по природе своей, - воре, обманщике и пропойце. «Не пора ли наконец познакомить Европу с Россией?»

Занятный факт. Появившееся в России в 18 веке французское слово patriote поначалу использовалось только в значении вольнодумец и ниспровергатель устоев.

После разудалых отечественных фильмов «Пушкин» и «Лермонтов» с их фамильярными «Саша!», «Миша!» и историческим фальшаком многократной перегонки очень было тревожно - а ну как появится на сцене Солнце русской поэзии собственной персоной. Стоппард ограничился деликатными воспоминаниями о нем Тургенева, за что отдельное спасибо.

Очень я опасался и развесистой клюквы в духе историко-костюмных блок-бастеров made in Hollywood, где частенько работают по следующей методе: сценаристы обчитываются источниками до появления в голове каши, после чего захлопывают книжки и стараются все забыть. То, что забыть не удается, подается под голливудским соусом и с голливудским же размахом, с добавлением высосанных из пальца душераздирающих подробностей.

Стоппард умудряется не только быть фактологически точным (в главном), но и заговорить всерьез о вещах, каковые в наши, слетающие с катушек, дни могут показаться неуместными. О чести. О верности принципам. О человеческом достоинстве, наконец. И хотя собирает он жизнь Герцена и товарищей из деталей общеизвестной фактуры, ему так здорово удается подогнать одну к другой и с такой симпатией к персонажам, что диву даешься - откуда в британце российская грусть.

Сперва я недоумевал, зачем понадобилось подвергать людей изощренной пытке - смотреть три спектакля в один день. Не каждый такое выдержит. Почему нельзя было приходить в театр три вечера подряд, на сытый желудок, без экстрима. Возможно, я ошибался. Спектакль эпического масштаба, перенаселенный персонажами и идеологически раскаленный нужно смотреть в один присест, чтобы пробрало до костей. Чтобы уходя из театра, ты на своей шкуре ощутил: прогнило что-то в датском королевстве.

А если без иронии - то были 10 часов уроков ненавязчивого нонконформизма. Юношам, обдумывающим житье, сходить в театр или хотя бы прочесть трилогию крайне желательно. Не уверен, что жизнь они проживут безбедную и счастливую, зато у них появится шанс не вырасти негодяями.

Если бы Стоппарда не было, его следовало бы выдумать. Он сравним с зарубежными арбитрами, которых приглашают судить важнейшие матчи нашего далеко не самого чистого в мире футбольного чемпионата - дабы избежать обвинений в подкупе местных рефери. Иностранец тоже ошибается, но в предвзятости его заподозрить трудно: он здесь сбоку припека.

Стоппард чист перед нашей историей, игрушечными партиями, карманной Думой. Его больше интересует, простите за пафос, как оно все было на самом деле; за какие такие прегрешения были изгнаны из страны Герцен с Огаревым; кому было выгодно держать в рабстве крестьян (в Англии, напомню, тотального рабства никогда не было); что творилось в сфере духа, что двигало писателями и откуда взялась интеллигенция, представителям коей вменялось в обязанность идти супротив власти; кто такие диссиденты и так ли они страшны, как их малюют; и в каких отношениях между собой пребывали европейские лидеры мелкобуржуазных и левых партий (об этом емко высказался Блан: «По одиночке мы ничто, все вместе мы дерьмо».)

Сам того не подозревая, Стоппард создал матрицу для штампования историко-биографических пьес. Его опыт будет изучен, классифицирован, разложен по полочкам (так в каждом жанре голливудской продукции поминутно рассчитаны сценарные ходы и реакции зрителей). Его техническая оснащенность близка к совершенству. Он блистательный стилизатор и пародист, по трилогии разбросана масса отсылок к русской классике. Он раскрутил и довел до ума метафору Рыжего Кота (он же Молох, он же Судьба, он же Случай, он же Смерть), являющегося из ниоткуда и уходящего в никуда, и эта легкая мистика (когда ее много, начинается дикая дидактика) в трилогии о закоренелых материалистах (не считая Тургенева) придает ей новое измерение. Стоппард не рассусоливает, найдя выигрышный ход, не тянет кота (пардон за каламбур) за хвост, а выбрасывает, поиграв, как вчерашнюю газету. Темпоритм прежде всего. Но, когда ловишь рыбу в горной речке, лучше всего она клюет в омутах: самое главное происходит в паузах.

Спасибо Стоппарду и за то, что он вдохнул жизнь в имена, еще со школьной скамьи смахивавшие на ископаемых. В этом прелесть постмодернизма. Воскресение ждет не только маршалов, но и солдат культуры, и покойники весело подмигивают нам из глубин темноты. Даже окаменелые на треть участки мозга делаются activated. («А кто такой Станкевич?» - шушукаются зрители в антракте. «А Грановский чем по жизни занимался?»). Так поздней весной в детстве сбиваешь проржавевший висячий замок с дачной сараюшки, доверху набитой всякой всячиной, как память громкоговорящего попугая, дергаешь скрипучую дверь и, оп-ля, на тебя выплескивается поток поленьев, грабель, лопат, тяпок каких-то и - вот он, долгожданный велик. Многое из того, что было прочтено в 70-х - именно в те годы интеллигенция массово эмигрировала в XIX век - в отжившем сердце ожило. Сквозь течение пьес проступают страницы автобиографической прозы Герцена, дневников Тургенева, исторических анекдотов, хроник, учебников...

Действие совершенно хитового «Путешествия» развивается в двух планах: на уровне идей - в виде мужских разговоров, как уточнила бы героиня чеховской «Свадьбы», «о непонятном», и на бытовом - в виде суетливого щебетания дам приятных во всех отношениях и не очень. Интрижки, шуры-муры, страсти-мордасти, любовь-морковь, муси-пуси, незапланированные дети - словом, весь этот джаз повседневья.

Коли существует прирожденный инстинкт убийцы, должен быть и инстинкт драматурга. Полное ощущение, что в голову Соппарда вмонтирована хитрая машинка, позволяющая точно выдержать баланс между порханием в эмпиреях и обыденностью. Кто-то скажет: слишком много бытовухи, знаков конкретного времени. А на мой вкус, толика здоровой попсовости (в смысле заботы о том, чтобы публика не дремала) никому не вредила. Как переводчик я перелопатил уйму пьес, полных зашкаливающего интеллектуализма, но абсолютно мертвых. А «Путешествие» смотрится так же легко, как ухает в пищевод первая рюмка стремительной водки. Думаешь: ай да Стоппард, ай да son of a bitch, - как только в точке пересечения возвышенного плана с планом приземленным в очередной раз высекается искра юмора.

Вот реакционный историк Шевырев предлагает Чаадаеву опубликовать «Философические письма» в «Московском наблюдателе». Вопрос в том, как провести через цензуру многострадальный текст: «Мы, русские, не принадлежа ни к Востоку, ни к Западу, остались в стороне от других народов, стремившихся к просвещению. Возрождение обошло нас, пока мы сидели в своих норах».

ШЕВЫРЕВ. Это вполне возможно, я уверен, только надо изменить одно или два слова. (Молчание.) Два. Я бы просил вашего позволения изменить два слова. (Молчание.) «Россия» и «мы»
ЧААДАЕВ. «Россия» и «мы».
ШЕВЫРЕВ. «Мы», «нас», «наше»... Они вроде красных флажков для цензора.
ЧААДАЕВ. А вместо них... что же?
ШЕВЫРЕВ. Я бы предложил «некоторые люди».
ЧААДАЕВ. «Некоторые люди»?
ШЕВЫРЕВ. Да.
ЧААДАЕВ. Оригинально.
ШЕВЫРЕВ. Благодарю.
ЧААДАЕВ (пробует вслух). Некоторые люди, не принадлежа ни к Востоку, ни к Западу, остались в стороне от других народов... Возрождение обошло некоторых людей... Некоторые люди сидели в своих норах... (Возвращает страницы).

Чисто английский юмор в русской адаптации. Но - контекст, контекст. Все это было бы смешно... Английский юмор лаконичен, суховат и одновременно убийственен. Он привык вывертывать реальность наизнанку, он наоборотный, английский юмор. С Россией этот фокус не проходит, у ней особенная стать. Из монолога Белинского. «Россия!» А, ну да, извините. Вы же сами понимаете: глухомань - не история, а варварство; не закон, а деспотизм; не героизм, а грубая сила, и вдобавок эти всем довольные крепостные. Для мира мы лишь наглядный пример того, чего следует избегать». В «Былом и думах» есть поразительно грустное письмо к Герцену одного из стоппардовских персонажей, профессора истории Грановского.

«Положение наше, - пишет он в 1850 году, - становится нестерпимее день ото дня. Всякое движение на Западе отзывается у нас стеснительной мерой. Доносы идут тысячами. Обо мне в течение трех месяцев два раза собирали справки. Но что значит личная опасность в сравнении с общими страданиями и гнетом. Университеты предполагалось закрыть (...), возвысили плату со студентов и уменьшили их число законом, в силу которого не может быть в университете больше 300 студентов. Деспотизм громко говорит, что не может ужиться с просвещением. Для кадетских корпусов составлены новые программы (...). Священникам предписано внушать кадетам, что величие Христа заключается преимущественно в покорности властям. Он выставляется образцом подчинения и дисциплины. Учитель истории (...) должен показать величие не понятой историками римской империи, которой недоставало только одного - наследственности!»

Так и хочется подверстать к этому перечню невзгод кое-что из сегодняшнего дня. Скажем, что расходы на оборонку в бюджете выросли на 45%, а культуре, как кость, бросили сущие копейки; что в школе сокращено количе¬ство часов на литературу и т. д. и т. п. И Грановский резюмирует.

«Есть от чего сойти с ума. Благо Белинскому, умершему вовремя. Много порядочных людей впало в отчаяние и с тупым спокойствием смотрит на происходящее, - когда же развалится этот мир?...»

Вот оно где зарыто, русское эсхатологическое сознание. Одни смотрят на закат цивилизации с тупым спокойствием, другие помогают миру развалиться на части. Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем... А что затем? Они думают отсидеться в бункере? Или это тяга к коллективному коллапсу, желание хлопнуть посильнее дверью перед уходом? Черт его знает. Мир летит в тартарары - и пусть его. Ату его. Надобно, говорят иные литераторы, чуток его в спину подтолкнуть - и будет всем счастье. Хаос в умах плодит новых бесов в геометрической прогрессии. Человек нормальный испытывает перманентный стресс, страх и сбивается с курса. Хотя Кащенко утверждал, что абсолютно нормальных людей не бывает, а его британский коллега Лэнг подвергал сомнению сам термин «психологическое здоровье», и это, безусловно, очень обнадеживает. Но одновременно со страхом часть наших сограждан испытывает от приближения конца света любопытство, упоение и радость неофита. Самоубийственное ликование. После нас! Хоть!! Потоп!!!

БАКУНИН. Это твоя вечная ошибка - сначала думать, а потом делать. Действуй, уничтожай все, а идеи придут своим чередом.
ГЕРЦЕН. Что за страсть разрушать?
БАКУНИН. Это творческая страсть!
ГЕРЦЕН. Белинский, спаси меня от этого безумца.

У Стоппарда Бакунин проходит путь от добрейшей души раздолбая и позера до стреляющего у всех деньги жизнерадостного анархиста, политкорректно окарикатуренного, как образ Нестора Махно в советских фильмах. Достоевский был зорче. Его Петруша Верховенский из «Бесов», дробясь в десятке лиц, сегодня обживается в телеящике, не слезает с голубого экрана, сеет ненависть по полной. «Мы провозгласили разрушение... почему, почему, опять-таки, эта идейка так обаятельна! Но надо, надо косточки поразмять... Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал...» Когда наш ястреб и милитарист в одном лице заявляет о возможности нанесения ядерного удара по любой точке мира, где якобы скрываются террористы, а ура-патриот и провокатор в одном флаконе озвучивает в прямом эфире популярного радио цель удара - Лондон (How do you do, sir Tom), не у одного меня по позвоночному столбу пробегает неприятный холодок. Как напоминание о глумливой мамлеевской фразе из «Мира и хохота», которая многое, очень многое объясняет: «Хорошо бы, если бы вместо всей Вселенной была одна Расея наша».

ТУРГЕНЕВ (мягко). Ты не думаешь, что доводить все до крайности - это чисто русская черта.
ГЕРЦЕН (холодно). Уверенность в правоте - свойство молодости. А Россия молода.

Лиотар в «Состоянии постмодерна» делает вывод, что идеология нынче не рождает веры. Той веры, которой горы можно сдвинуть. Идеология годна лишь на то, чтобы двигать массами. По моему разумению, роль идеологии в наше время с успехом исполняет ненависть, специально выращиваемая в пробирке масс-медиа. В броской фирменной упаковке. Ненависть ко всему: к чужакам оттуда, к не-на-шим отсюда, к богатым (людям, странам), к бедным (странам, людям) и проч. И проч. Но главное - к свободе. Мы знаем как надо, вещает вкрадчивый экранный голос. Зачем вам выбор, выбор - лишняя головная боль, мы избавим вас от проблем, нет мозгов - нет боли.

Такие люди, как Герцен, всегда были в России штучной выделки. Те, кто осмеливаются утверждать, что свободный человек счастливее несвободного.

...Есть ли еще в нашей стране люди, которые болеют за народное просвещение? Остались ли еще потомки тех разночинцев в рассохлых истоптанных сапогах? Отчего бы нам не заняться раскруткой спектакля о классиках русской литературы? Что мешает устроить обсуждение трилогии, пригласить режиссера Алексея Бородина и актеров во главе с исполнителем роли Герцена Ильей Исаевым, историков и литературоведов, критиков и переводчиков. Взять интервью у Стоппарда, наконец. С ума сойти, полтора года репетиций! Это же как спектакль в спектакле. Художники, костюмеры, осветители, у всех уникальный опыт, интересный и зрителям, и профессионалам. Не мной замечено, что ежели смотришь спектакль и не замечаешь, как он сделан, значит, вещь это стоящая. Едва лишь в мозгу включается анализатор, зрелище распадается на фрагменты.

Уже дома я понял, почему минут на тридцать выпал в осадок. Мне не хватило Белинского. Зачем, зачем он так рано покинул сей мир! В шестом классе я любил его за то, что он любил Джеймса Фенимора Купера. Особенно мне нравились придурошные стишки: «Когда благоволения / Текут по бороде...» В десятом классе я прочел в самиздате эстета Набокова, и наши пути с неистовым критиком разошлись. Он однако ж продолжил меня преследовать, я конспектировал его по разным поводам, как штатный писарь на галере. А уж когда выяснилось, что мой лучший друг Петров женится на киевлянке Белинской (no relation)...

Но как же он играет чахоточного Виссариона, актер Евгений Редько! С каким драйвом! С каким мастерством дирижирует зрительскими эмоциями! Поверх всех стереотипов. Одержимый идеей разгадать смысл искусства «в нашей стране, где нельзя говорить о свободе, поскольку ее нет, а о науке и политике тоже нельзя по той же причине. Если можно узнать хоть какую-то правду об искусстве, то что-то можно понять и о свободе, и о политике, и о науке, и об истории...»

Вы, наверное, помните ошеломительное выступление Евгения Евтушенко на 1-м Съезде народных депутатов, где он уподобил правительство динозавру с гигантским неповоротливым телом и крохотной головкой. Даже Горбачев смеялся. Но я-то, знаток Белинского, знал, откуда у динозавра ноги растут: «Да вы посмотрите на нас! Гигантский младенец с крошечной головой, набитой преклонением перед всем иностранным... и огромное беспомощное тело, барахтающееся в собственных испражнениях, материк рабства и суеверий - вот что такое Россия - удерживаемая полицейскими осведомителями...»

Если когда-нибудь меня попросят объяснить, в чем разница между попсой галимой и рок-н-роллом, за примером далеко ходить не придется.

Бакунин удался Стоппарду на славу, он явно в тройке самых харизматичных персонажей трилогии. Образ дан в развитии, и Степану Морозову есть что играть. Розовощекий юноша, увлеченный философией (кстати, Герцен пишет, что Бакунин выучил немецкий, читая Фихте и Шеллинга, ибо поставил своей целью прочесть Гегеля в оригинале; ничего себе разгильдяй). А вот он, заматеревший, в апофеозе счастья, размахивает красным знаменем на парижских баррикадах, а вот, с сединой в бороде, с бесом в ребре, кряхтит о том, что «революции кончились», и пускается на поиски свежих смут и устриц...

Нет, на самом деле Бакунин не столь приглаженно однозначен. Мой дедушка тоже закончил артиллерийский корпус, правда, в Москве и лет на 80 с гаком позже. Артиллерия была элитным видом войск. Помимо массы спецпредметов, будущие офицеры изучали математику, латынь и древнегреческий (для дисциплины мысли!), иностранные языки. Времени свободного у них не имелось вовсе, чай, не гусары. Случайных людей там практически не было, отбор был строжайший. Дед воевал три года, командовал батареей, эмигрировать не захотел, стрелять в своих тоже, большевиков называл всю жизнь бандитами, работал завкафедрой латинского языка Первого мединститута, избежал посадки только потому, что ректор, Б.Д.Петров, был влиятельным членом ЦК, и для его докторской дед ночами переводил Авиценну. В отличие от Герцена я в мистику верю, ибо в детстве, играючи на Сивцевом в футбол, подружился со своим ровесником, оказавшимся внуком Б.Д.Петрова. «У нас с вашим дедом были идеологические разногласия, - милейший Борис Дмитриевич остался убежденным партийцем до конца, - но они забывались за шахматной доской».

Добавлю, что Бакунин был кумиром Кропоткина, одного из, как говорят, десяти лучших ученых своего времени. Я не занимаюсь ни очернением, ни оправданием Бакунина, хотя не симпатизирую разрушителям и фанатикам. Я просто хочу подчеркнуть, что ставший мизантропом и богоборцем бывший офицер Бакунин был гораздо более умным, образованным, одаренным и озлобленным человеком, чем персонаж Стоппарда. И оттого гораздо более страшным.

В постмодернисткой пьесе не возбраняются легкие смещения-сдвиги, они не случайны, это часть игры с эрудитом в зале. Возьмем, к примеру, «Путешествие». Начало второго акта.

Ремарка: за столом сидят Николай Огарев и Николай Сазонов, оба 22 лет.
САЗОНОВ. Это же ты пел «Марсельезу».
ОГАРЕВ. Я был пьян. Я и теперь еще пьян. (Ударяет кулаком по стакану и разбивает его вдребезги). Мне уже двадцать один, и ничего не сделано для бессмертия!

А теперь открываем «Былое и думы». «Помню я, что еще во времена студентские мы раз сидели с Вадимом (Пассеком, впоследствии славянофилом. - А.М.) за рейнвейном; он становился мрачнее и мрачнее и вдруг со слезами на глазах повторил слова Дон-Карлоса, повторившего, в свою очередь, слова Юлия Цезаря: «Двадцать три года, и ничего не сделано для бессмертия!» Его это так огорчило, что он изо всех сил ударил ладонью по зеленой рюмке и глубоко разрезал себе руку».

Я обнаружил еще парочку подобных подмен. Но, повторяю, it’s all in the game - таковы правила игры. В калейдоскопе сменяющихся дат и событий не утихают разговоры о народе. Он словно бы стоит молчаливой безликой массой на невидимом заднем плане. Порой отдельные представители его участвуют в действии: то живописные пейзане и пейзанки, с песней расставляющие столы и стулья в барской усадьбе, то горожане вполне пролетарского вида, выходящие на авансцену (истории?). Короче, обычную массовку можно без натяжки причислить к действующим лицам в качестве то ли джокера, то ли темной лошадки.

ОГАРЕВ. Но ведь мы на стороне народа, правда?
ГЕРЦЕН. Народ сам создаст свою собственную Россию. Нужно терпение.

Народы - существа столь же нравственные, как и отдельные люди, - утверждал Чаадаев, малоэффективный политолог. Он первым поставил России диагноз - в переводе на современный русский - больна инфантилизмом. Иначе и быть не могло, власть у нас всегда относилась к народу с патерналистских позиций и не оставляла своими заботами. Народ, народность - наваждение XIX века. Какой он? Румянощекий крестьянин-богоносец? Длиннобородый мудрый старец или отвязанный подросток? А может, вороватый лодырь? На чьей он стороне? Случись что, за кем пойдет? Каждый персонаж строит на народ свои планы. Вот мака-брический Чернышевский, зовущий Русь к топору. Вот Бакунин с его «народ и есть революция». Вот народник Герцен, открывший, если верить Ленину, дорогу разночинцам.

ГЕРЦЕН. Народ? Народ больше интересуется картофелем, чем свободой. Народ считает, что равенство - это когда всех притесняют одинаково. Народ любит власть и не доверяет таланту. Им главное, чтобы власть правила за них, а не против них. А править самим им даже не приходит в голову.

И здесь же издевку наводящий на Герцена с Огаревым саркастический Тургенев, сильно сомневающийся, что русский народ? такой простой и неиспорченный? и покажет Западу, как социализм раздавит капитализм в колыбели.

ТУРГЕНЕВ. Перед вами человек, который сделал себе имя на русских крестьянах, и они ничем не отличаются от итальянских, французских или немецких крестьян.

Консерваторы par excellence. Дайте им время, и они перегонят любого
француза в своей тяге к буржуазным ценностям и в серости среднего класса. Мы европейцы, мы просто опаздываем, вот и все.

Однако трезвые голоса не хочет расслышать никто. Прогрессисты, эмансипе, философы, публицисты, стихотворцы лишь о нем, родном, пекутся, все из-за него убиваются, а иные и пострадать за народ готовы. «Мне неясно, каким образом общество достигнет благополучия, - восклицает Герцен, - если все только и делают, что приносят себя в жертву и никто не получает удовольствия от жизни». Кроме, кажется, эпикурейца Бакунина. Ближе к концу начинаешь мучиться смутной догадкой: а не есть ли «Берег Утопии» вариацией на тему «В ожидании Годо» Беккета, где вместо некоего спасителя в финале приходит в отсветах зарниц и грохоте грома - ну да, конечно же - гроза! Ведь истории наплевать на интеллектуалов, она непредсказуема, как погода, и капризнее женщин. Через полвека громыхнет так, что никому мало не покажется. В потоке неоконьюнктурных фильмов, телепрограмм, биографий, ток-шоу, псевдоисторических учебников «Берег Утопии» Стоппарда высится, как зеленый островок посреди вялотекущей Леты.

«Восстание декабристов разбудило и «очистило» его», - писал о Герцене вождь мирового пролетариата. Зачем ему, кстати сказать, понадобились кавычки? Чтобы не заподозрили в использовании поповского лексикона? В отличие от Ленина и Бакунина, Герцен был против террора. Однако террористов в лице бомбистов и прочих большевиков подарила миру именно Россия. Чем мы удивим мир в XXI веке? Бог весть.
Поэтому-то поэт строго, как Минздрав, предупредил:

Мы спать хотим... И никуда не деться нам
От жажды сна и жажды всех будить...
Ах, декабристы, не будите Герцена,
Нельзя в России никого будить.

_________________
La fleur de l'illusion produit le fruit de la réalité...


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
 Заголовок сообщения: Анастасия Ефремова, "Другие берега"
СообщениеДобавлено: 13 апр 2008, 22:02 
Не в сети
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 27 дек 2007, 01:38
Сообщения: 552
Рабочий день в театральном раю


С юности одной из самых моих любимых театральных (не театроведческих) книг стала книга Григория Нерсесовича Бояджиева «20 театральных вечеров». В ней подробно рассказывалось о двадцати спектаклях. Без оценки, оценкой было уже то, что он решил включить их в книгу. Вот и сегодня я решила не отрецензировать - упаси Бог! - просто рассказать удаленным от Москвы читателям про удивительное происшествие, бывшее со мной в 2008 году. Предшествовало этому, если кратко, написание Томом Стоппардом трилогии и постановка этой трилогии на сцене РАМТа художественным руководителем театра Алексеем Бородиным. Трилогия называется «Берег Утопии» и состоит из трех спектаклей: «Путешествие», «Кораблекрушение» и «Выброшенные на берег». Играется это в один день.

Пандус врезается в зал, как нос выброшенного на берег корабля. Огромная светлая сцена. Оформление абсолютно условно, но каждая условная деталь замечательно функциональна (художник - Станислав Бенедиктов). Строгие, легкие, почти символические предметы мебели меняются, переносятся и сразу обозначают другую картину. Стол обеденный, стол письменный, гамак, кресло, ковер, коврик, скатерти. Это принимается сразу - подробные декорации были бы совершенно неприемлемы. При такой подчеркнутой условности сценографии костюмы очень подробны. Об этом еще после. Первый спектакль, я знаю, сами участники называют «чеховским». Я бы согласилась с этим хотя бы потому, что, как в Испании «все хорошее от Лопе», у нас (у меня) - если «чеховское», значит хорошо. Имение

Бакуниных в Прямухино. Слуги (они же монтировщики) слаженно и весело декорируют несколькими предметами мебели сцену и посудой праздничный обеденный стол. Слуги явно довольны жизнью. Так довольны, что петь и плясать хочется. Что они и делают совершенно мастерски. Эти бессловесные персонажи-слуги многочисленны и будут перевоплощаться в течение действия из русских холопов в самых разнообразных иностранцев, неся те же функции: менять обстановку. У них будет меняться настроение, пластика, им предстоит исполнять разные песни и танцы - легко, азартно.

Входят, громко переговариваясь, нарядные возбужденные люди. Как хорошо одеты. Как красили женщин платья той эпохи. Корсеты, широкие юбки, высокие каблуки. Артисты РАМТа изумительно носят костюмы, а ведь все чаще видишь на спектаклях (да и на экранах), что этому уже вроде и не учат в театральных ВУЗах.

Большая дружная семья Бакуниных: отец, мать, дочери, жених. Всем присутствующим в первой картине предстоит сыграть в спектакле несколько ролей и, слава Богу, потому что в персонажей и актеров влюбляешься сразу. Помню свою острую грусть уже во втором спектакле, когда стало ясно, что больше с этой семьей мы не увидимся. Возбуждение от разговоров о помолвке, шутки с гувернанткой-англичанкой, нераздражающие нравоучения отца, необидное острословие сестер. И вовсе неудержимое веселье наступает с приездом любимого брата Михаила. Вот он, всеобщий кудрявый любимец. Рожден любимцем и лидером, таким себя и ощущает, таким его и принимает публика.

Ловлю себя на том, что уже давно, оказывается, сижу и улыбаюсь. Улыбаюсь этим людям, этой жизни и еще от замечательной уверенности, что сегодня мне предстоит увидеть еще очень много хорошего.

В Прямухино съезжаются гости: Николай Станкевич, Виссарион Белинский, Иван Тургенев. Молодежь только что открыла для себя немецкую философию - об этом столько разговоров. И столько юмора в них (Станкевич: «Овощи дышат человеку в затылок, камням нечем похвастаться»), столько молодого очарования. Надо сказать, не припомню, на каком еще спектакле довелось так много и радостно смеяться. Фразы хочется запоминать. Причем, подаются они не афористично, а в простом живом общении.

Совершенно неотразим артист Евгений Редько в роли Белинского - простодушный, неуклюжий. Неистовый, конечно, но неистовый неотразимо. Спотыкается, роняет предметы, смущается до немоты. И чувствуется, как сжигает его изнутри даже не любовь, а страсть. Он еще и себе не может толком объяснить природу этой страсти, рассуждает вслух, убегает, возвращается, ерошит волосы, почти выдирая пряди. Все о России, о литературе, и вот великая фраза: «Только литература может вернуть нам наше достоинство». Он один среди всех персонажей беден, как церковная крыса, не владеет иностранными языками. В одной из последующих картин, уже в Москве, к нему в редакцию журнала «Телескоп» вальяжный Петр Чаадаев (Алексей Маслов) принесет свою рукопись на французском. Надо видеть, как жадно Белинский бросается читать, наталкивается взглядом на непонятный текст, аккуратно и бережно закрывает тетрадь, гладит ее прямой ладонью, выпрямляется: «Я потом ознакомлюсь». Оставшись один, падает и катается по полу, кусая руки.

Чтение-чтение-чтение! Все читают, все пишут. Огромную роль играют письма, многостраничные, на желтоватой бумаге. Их передают друг другу, зачитывают для информации и в качестве аргументации, цитируют, на них постоянно ссылаются в разговорах. Горе-конспиратор Бакунин в зените своей разрушительной деятельности ухитряется посылать шифрованные письма, вкладывая шифр в тот же конверт. Благословенный эпистолярный жанр! Что бы мы, потомки, делали, не будь в нашем распоряжении этого письменного наследства. Мы бы читали их произведения, но что бы мы знали о них?

Вот юный Иван Тургенев (Александр Устюгов) - элегантный, благополучный - он не оставит нас до конца спектакля и станет моим, наверное, любимым персонажем. Умен и ироничен, увлечен, но не страстен. В едва уловимой отстраненности видится мне как будто лицо «от автора». Мы прожили с героями такую долгую жизнь, что мудрено было не завести «любимчика». Все вообще было как в жизни. Что-то и не нравилось, не принималось. Но относилось это не к постановке, а к возникающим ситуациям или отношениям. Тургенев надежен, с ним спокойно. На сцене кипят политические баталии, революции и аресты, смерти и рождения, создаются брачные союзы, возникают и рушатся любовные треугольники - все это наблюдает, не погружаясь, красивый спокойный человек. Кажется, что ему более других ведомо, что главная цель жизни - сама жизнь.

В Прямухино прозвучит, может быть, самая трогательная любовная нота - это зарождающийся, но так ничем и не завершенный роман Любови Бакуниной (Янина Соколовская) и Николая Станкевича (Александр Доронин). Они умрут молодыми. Он - за границей, она - дома, на руках у родных. Умирающую Любу выносят на природу. И сама Люба и все одеты в светлое, и прощание наполнено светом, как все в Прямухино.

Второе действие представляет Москву в разные отрезки времени, и забегая вперед и возвращаясь назад. Яркий столичный калейдоскоп, новые места, новые знакомства, разные по значимости, но не по интересу события. Новая цветовая гамма. Удивительный мастер художник-постановщик Станислав Бенедиктов волшебно и щедро играет цветами. Это не дает забыть, что все происходит все-таки не сейчас - сегодня не встретишь таких удивительных оттенков.

Прежде всего, конечно, изумительной красоты женские платья. Вероятно, как и все остальное, это еще и просчитано с математической точностью, чтобы глаз не только не уставал, но еще и постоянно удивлялся, восхищался, радовался. Красный: от пурпурного через всю гамму до загадочного «само», зеленый: от травяного, болотного до изысканно фисташкового, синий: от лазурного до «электрик», коричневый, палевый, желтый. Меняются действия, меняется настроение, меняются цвета.

Все это никак не описать - надо видеть. Но, поверьте, видеть это - наслаждение. В этом действии в сцене на катке появится и запомнится коварная и все равно прелестная Натали Беер (Нелли Уварова). Всего через три сцены грациозно как будто протанцует столичная красотка, олицетворяя собой высший свет, к которому, так или иначе, причастны герои. Мы же помним, как «страшно далеки они от народа». Танцуют, флиртуют, посещают философские кружки, за устрицами обсуждают важные вопросы.

В одной из картин возникнут, как часть общей московской жизни, Герцен и Огарев - разговоры и действия уже бунтарские. Миша Бакунин окончательно отказывается и в армии служить и служить вообще где бы то ни было. Он все еще милый юноша, но уже очевидный разрушитель. Не выбрав еще сознательно объекта разрушения в виде любой власти, он разрушает жизни сестер, отвергая женихов, отрицая брак. Редкостного обаяния артист Степан Морозов настолько влюбил в себя зал, что стоит его герою появиться после долгого отсутствия, его встречают аплодисментами радости.

Отец вызывает его в деревню для занятий сельским хозяйством, угрожая лишить денег в случае неповиновения. И вот какой диалог происходит у друзей: «Ты, наверное, думал, что сельское хозяйство - это такой василек, только большой? - сварливо спрашивает Михаил Белинского - «Да нет» -«Но я-то думал именно так!». Ну как на него сердиться?

Завершает первый спектакль стилистически острая, почти гротесковая сцена маскарада, в которой возникнет огромный рыжий кот. Каждый волен сам решать, что это за фигура и чем она страшна. Невеселый это бал, тревожный. Кто-то уехал, кто-то умер и впереди «Кораблекрушение».

Начинается действие с последней сценой в России. Отсюда и до конца мы пойдем вместе с Герценом. Он уже отбыл ссылку, романтически женился на своей Натали (Нелли Уварова). Уже родился первенец Коля. Мальчик болен - не слышит, его надо лечить за границей, а разрешения на выезд все нет. Атмосфера в усадьбе Соколове напоминает прямухинскую, но цвета уже другие, строже и горче интонации. Они томятся, рвутся уехать, не ведая, что навсегда, даже не задумываясь над этим. Какая радость, когда уморительно смешной жандарм с кавалеристской походкой приносит долгожданное разрешение. Вопреки названию, кажется, что тут начинается Путешествие. Все-таки скитаниями трудно назвать достаточно комфортабельные перемещения. (Известно, что после смерти отца, Герцен унаследовал очень значительное состояние.) Зальцбург, Париж, Ницца. Жизнь бурлит - встречи, знакомства, бесконечные споры.

Вполне буднично, без пафоса, среди прочих является Карл Маркс (великий и ужасный), оказываясь вполне комичным крепышом, всерьез интересующимся, как выглядят пролетарии. Он просит Тургенева несколько изменить фразу: «Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма». «Мне бы не хотелось, чтобы это звучало, как будто коммунизм умер!» Смех смехом, а ведь не задумывались...Виртуозный стилист Тургенев озадачен, варианты взамен «призрака», которые он перечисляет, вызывают в зале радостный хохот. Хорошо смеясь расставаться с прошлым.

Здесь мы внимательнее разглядим и полюбим Николая Огарева (Алексей Розин), излучающего покой и доброту. Он, конечно, тверд в своих убеждениях, но они именно таковы: доброта и покой. Тем ярче и смешнее сцена, когда он вдруг так пылко обижается на славянофила Аксакова, что вызывает его на дуэль посредством брошенной белоснежной перчатки, за которой не поленился сходить.

Вихрем врывается на сцену Натали Тучкова (Рамиля Искандер) - пока просто нежная (с криминальным, впрочем, оттенком) подруга Натали Герцен. Ее уже не забыть.

Бакунин, уже матерый революционер, томится «в застенках» Саксонии и гордо по-нашему, по-партизански признается в невиданных преступлениях против властей. И снова зал ахает от любви к отъявленному разбойнику. Возникает в семье Герцена первый любовный треугольник. И первое мое личное неприятие. Во-первых, я вполне ханжески вообще осуждаю подобные «высокие» отношения (официальный любовник при действующем муже). А во-вторых, куда она смотрела? Чем привлек ее напыщенный и самовлюбленный Георг Гервег (Алексей Веселкин)? Так забавно все начиналось.

Георг появился среди остальных, тихо сидел, томно откинувшись на диване. Над ним хлопотала беспамятная от любви жена: то попить, то виски одеколоном смочить. Потом Георг карикатурно «сходит на войну», мы не принимаем его всерьез. Герцен воспитанно и снисходительно слушает его рассуждения. И вот другая мизансцена: Герцен в стороне на диване, а в центре сидит Натали, у ее ног Георг, она ерошит ему волосы, смеется. Все ясно. Дамы тогда радостно восприняли новаторские идеи Жорж Санд (любить, кого хочется, когда хочется и где хочется) и довольно удачно претворяли их в жизнь.

Простодушный Герцен, верящий в дружбу, приглашает чету Гервег пожить в своем доме. И жена Георга беременна, и Натали, не очень понятно, от кого. И, в конце концов, все страдают. И, кажется, Натали вполне искренне не понимает оторопи мужа, узнавшего правду. Или лукавит? Некрасивая история. Но из песни слов не выкинешь. Как невозможно не случиться ужасному - гибели маленького Коли и матери Герцена во время кораблекрушения.

Герцен (Илья Исаев) появляется из глубины сцены настолько наполненный горем, что оттуда ощутимо веет холодом. Чудесный мальчик бегал по сцене и уже так складно научился говорить. Его маленькую перчатку Герцен будет носить при себе до конца жизни...

«Выброшенных на берег» героев мы теперь встречаем в Англии. Герцен одинок - Натали ненадолго пережила Колю. Он еще крепок и бодр, но ощутимо постарел: «Я перестал ругаться с миром». Здесь новый стилистический прием - герою стали сниться сны. Те, кто снятся, всегда в белом. Фантасмагория, речи о политике и теплых жилетах. Комитет демократов в изгнании. А вот они же в реальности. Свет кажется приглушенным, речи политических дятелей агрессивны и отчасти вполне бессмысленны.

Воспитание детей решительно взяла в свои руки немка в изгнании Мальвида (Лариса Гребенщикова). Она правильная, четкая, но совсем-совсем чужая. Поразительно, ведь эта же актриса играла Бакунину-мать - совсем-совсем родную. В эту размеренную жизнь, в это приглушенное существование с радостным шумом врываются Огарев с Натали Тучковой, теперь Огаревой. Друзья снова вместе и уже не расстанутся. Натали раздает подарки, Натали балует детей. Мальвида выражает крайнее недовольство. И хотя она почти во всем права, когда она покидает дом, чувствуется облегчение.

Политика все так же пьянит Герцена, он финансирует сначала создание славянской типографии, затем журнала. Начинает выходить знаменитый «Колокол». Не всем нравится его позиция: «Без порядка не будет рая. Будет хаос. Каждый должен кому-то подчиняться». Рядом Огарев, и Тургенев навещает. Зал изумленно ахает при внезапном поцелуе Натали и Герцена. Неожиданность сыграна виртуозно. Снова треугольник. Экие они, право, неуемные. Знакомая мизансцена: Огарев сидит поодаль, в центре - Герцен с Натали. Дружбу, скрепленную клятвой на Воробьевых горах, ничто не разрушит. Очаровательно их хрестоматийное единство, когда, провожая Чернышевского, они шагают точно в ногу за коляской со своим общим ребенком. Переживать за всех взялась Натали. И мучает, и мучается, и понять бы ее, да как-то не получается...

Рождаются и вырастают дети. Сын Сашенька женился на итальянке - по-русски она не говорит. В происходящих праздниках Герцен уже почти не участвует. Он сидит на авансцене, виртуозно «состаренный» гримерами и не менее виртуозно постаревший внутренне. Дремлет, во сне приходят к нему умершие друзья. Я запуталась. Я поняла, наконец, что описать этот спектакль - задача не для моего пера. Это грандиозное, изумительное произведение не уверена, что и сам Бояджиев смог бы описать. Знаю только, что повезло мне жить в Москве и смогу увидеть это еще не один раз. Что и сделаю непременно. В конце первого спектакля отец Бакунин, не принимая нигилизма своих детей, говорит: «Вы же жили в раю...».

От спектакля есть еще ощущение хорошего рабочего дня. Работали и создатели, и зрители. Вот и получился рабочий день в театральном раю. Мы привыкли сетовать и гневаться на состояние современной культуры. Но как же душа радуется в полном, великолепно настроенном зрительном зале. Настроенном, как музыкальный инструмент с помощью камертона. А камертон -тот самый уровень культуры. Зрители полюбили и зауважали себя за эти девять часов. Прохаживаясь в антракте по зеркальному паркету прекрасного фойе, особенно приветливы друг с другом. Так и тянет раскланяться. Как не умилиться предусмотрительной паре, захватившей с собой кефир и булочку (буфет дорог не по-молодежному). Я теперь знакомых своих подразделяю на тех, кто уже посмотрел «Берег Утопии» и остальных. С «остальными» и поговорить не о чем.

_________________
La fleur de l'illusion produit le fruit de la réalité...


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
 Заголовок сообщения: Re: Пресса о Береге Утопии (статьи, интервью, ЖЖ....)
СообщениеДобавлено: 26 апр 2008, 13:31 
Не в сети
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 27 дек 2007, 01:38
Сообщения: 552
а вот еще ссылочка - http://www.hippy.ru/bu.html
правда, это, скорее, мысли вокруг спектакля :)
да и с цитатами намудрили :lol:

_________________
La fleur de l'illusion produit le fruit de la réalité...


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
 Заголовок сообщения: Re: Пресса о Береге Утопии (статьи, интервью, ЖЖ....)
СообщениеДобавлено: 26 апр 2008, 13:43 
Не в сети
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 27 дек 2007, 01:38
Сообщения: 552
День солнцеворота

Среди плодов изобилия прошлого октября был один, переживший зимнюю скуку – спектакль по театральной трилогии Тома Стоппарда, знаменитый «Берег утопии», представленный РАМТом. В морозное февральское утро фойе театра наполняется гулом голосов: зрители пришли заранее, они молоды, они возбуждены – заранее! – они уже спорят, словом, они похожи на тех, кого увидят через пару минут на сцене. Люди рассядутся по местам - московские наблюдатели, скрытые просторнейшим зрительным залом, - а на палубе летящего в нас корабля засияет прекрасная картина, отбрасывая тени на стены пещеры.

Корабль был крепок, его вели отважные и искусные люди, и «Берег утопии» выдержал бури первых рецензий, споров и откликов, он стал постоянным и, кажется, нерушимым, как некая плавучая скала, нет, материк! (ведь они дрейфуют, медленно и незаметно для нас, но неизбежно для мироздания.) Но сцена постарела, на ней остались следы сыгранных спектаклей – выстраданных лет, пережитых бурь. Что-то изменилось в игре актеров, а может быть, в нашем отношении. Ведь спектакль, поставленный Алексеем Владимировичем Бородиным, стал вехой современной жизни потому, что его ходят не смотреть, а пересматривать. И каждый раз открывать новое: в пьесе, спектакле и в себе, меж тем как артисты опять сгорают заживо, играя в первый и последний раз для меня одной, ибо это личное счастье, я отказываюсь делить его с другими! Но чары премьеры развеялись, сказка обернулась реальностью, спектакль перестал быть далекой картинкой в хрустальном шаре, - он оказался живым существом, стал ближе нам, роднее. Влюбленность в «Берег утопии» уступает место любви, и это налагает трудную и радостную ответственность на артистов и на зрителей. Чем дальше, тем сложнее играть всерьез, и тем большую благодарность чувствуешь к людям, которым это удается.

Мой сосед в зрительном зале сказал, что ему нравится спектакль, потому что он напоминает книгу: все на сцене происходит так, будто мы читаем текст. А мне так не показалось. Наоборот, этот спектакль тем и замечателен, что он совсем не похож на книгу! Мало в мире книжек, способных вызвать у читателя ощущение холода, страха, раскаяния за былое равнодушие или любовный восторг. Но здесь, на «Береге» (на берегу?) мы чувствуем свежесть прямухинского утра, мы плачем и смеемся вместе с героями, единые в порыве негодования восклицаем про себя: «Кто этот Молох?..» Именно спектакль оживил текст, перевел его в наше трехмерное пространство, он вышел за рамки постановки пьесы Тома Стоппарда: перед нами спектакль как художественное явление, как целое художественное событие, со всеми его костюмами, музыкой, баррикадами театральной условности и мешаниной времен. Его уникальность в том, что он идет не в первый раз. И каждый был неповторим и повторялся вновь без счета.

Кажется, что неизменное очарование действа создает именно пьеса, которая подарила нам нашу историю, сняла паутину забвения с пыльных портретов, вернув интерес к тому времени. Но именно актеры, их блестящая и радостная игра вдохнули жизнь в ходячие парадоксы Стоппарда. Искрометный Белинский и ироничный Герцен, милые барышни Бакунины, вечно отказывающиеся от своих женихов, споры о кофе и интеллигенции, жизнь, где мода, дети и философия равнозначны. Жизнь, где все плещется и квакает, когда мир был еще юным (на самом деле юным был ты), а потом ты селишься к востоку от Эдема и лишь глядишь на темные воды озера дремы. Но из окна виден другой берег. И зритель видит его тоже, как слышит шум времени, для кого-то звучащий боем старинных часов, для другого – криком чаек. Персонажи мечутся в каком-то вихре, угаре жизни, но достоинство спектакля в том, что этот пестрый водоворот дает возможность нам ощутить текучесть человеческого времени. Бой и тишина – они одновременно звучат на «Береге утопии».

История, герои которой отпугивают бывших школьников своими именами и притягивают взрослых фокусом всех радостей, бед и страстей: Россия. И что нам с ней делать. Вопрос детей, разглядывающих картинки-загадки. Вопрос стариков, заплативших по счетам. Игра, которой увлеклись все, не замечая, что это иллюзия, что, пока они пишут письма – философические, открытые, с других, так и не достигнутых берегов, в Валахию – Россия что-то делает с ними. С нами. Здесь нет посторонних, потому что жизнь вторгается с подмостков в объективную реальность и сводит логикой абсурда на нет все построения наследников мыслящего человечества. И нас тошнит от утопий.

Постановка РАМТа замечательна, думаю, ее можно назвать метафорой работы самого театра. Здесь играют все, играет все: чудесная сцена, теплая и летящая, словно крылатые качели Бакуниных, роскошь и строгость обстановки, удачная музыка, блестящая смена декораций. Напоенные кровью сорок восьмого года одежды Герцена и Натали так же необходимы, как туманная белизна эмигрантов из кошмаров героя. Все вместе работает безукоризненно, это отличный механизм, нет, шедевр в высшем смысле; произведение искусства, частью которого стали живые люди. Поэтому «Берег утопии» не является крупнейшим, но единичным событием для зрителей РАМТа, он показывает итоги развития современного театра и задает новую, очень высокую планку. Кажется, что постановка эта означает переломный момент в творчестве этого коллектива, да и в жизни зрителя тоже: куда пойти после «Берега»? Чего следует ожидать от остальных театров и что покажет нам РАМТ в будущем? Если художники авангарда, как Михаил Бакунин, дошли в своем creative distruction до абсолютного нуля, то сыгранный в субботу спектакль показывает нам совершенное всё. Мечта персонажей о рае на земле воплотилась в идеальном спектакле. Изображение жизни оказалось, судя по буре в зрительном зале, сильнее самой жизни.

В продолжение десяти часов блестящий актерский ансамбль делал работу, которой славятся волшебники: вызывал к жизни давно недоступных и неприступных, как мы думали, людей. За эти десять часов мы прожили с героями целую жизнь, постарели на сорок лет, поседели вместе с Герценом и сменили множество пристанищ. Чтобы поверить, будто возможно растянуть один день на много лет, замедлить внешнюю жизнь и в одном мгновении показать целую эпоху, и в этом длящемся миге передать всю динамику и жажду, неостанавливающуюся тоску тех людей, которые так торопились жить, - для этого нужно самому побывать на спектакле. Возможно, вы ничего не поймете, но станете «чуть ближе к Богу».

Елена Ерохина,
Московский гуманитарный педагогический институт,
филологический факультет
http://www.stoppard.ru/index.php?p=mpages&id=67

_________________
La fleur de l'illusion produit le fruit de la réalité...


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
 Заголовок сообщения: Re: Пресса о Береге Утопии (статьи, интервью, ЖЖ....)
СообщениеДобавлено: 26 апр 2008, 13:44 
Не в сети
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 27 дек 2007, 01:38
Сообщения: 552
Рецензия на спектакль «Берег утопии»

«Где Вы, мистер Стоппард?» - этот вопрос не был задан на обсуждении «Берега утопии», состоявшегося после десятичасовых действ в Молодежном. Но можно ли считать мистериальное действо оконченным без появления в финальной сцене архонта-драматурга, если даже к соучастнику зрелищ – зрителю, и обратился главный жрец храма, а церемонию завершения прекрасно правил сам лукавый Кот Бегемот? Абсурдный вопрос… Однако, подобные впечатления проявляются в сознании, подготовленном просмотром трилогии. Возникают ассоциации с эпическими постановками «Махабхараты», длящимися в «реальном времени» месяцами, или театрализованными дионисийскими мистериями.

Протяженность постановки – десять часов вместе с антрактами и перерывами, важнейшими составляющими происходящего, плюс встреча с труппой театра – сильнейшим образом влияет на восприятие произведения, делает зрителя сопричастным чему-то ритуальному. «Берег утопии», эта новая «Сага о Форсайтах», повествует о феномене русской интеллигенции, оформлении её в особую социокультурную формацию, как и нарождающейся буржуазии у Голсуорси. Между началом и концом пьесы – тридцать пять лет повествования. Протяженность и неспешная атмосфера спектакля невольно ассоциируются с впечатлениями от «Трех сестер», «Вишневого сада» и «Чайки» одновременно. В очарованном сознании возникает как бы новый метаспектакль, в котором «Берег утопии» - только часть возможной грандиозной эпопеи, «русской новой Махабхараты»! Хотелось даже спросить, можно ли и переночевать в зрительном зале, чтобы с утра сразу же приступить к продолжению просмотра этой предполагаемой постановки.

Новая сага «Берег утопии» разворачивает перед зрителем судьбы своих основных героев: Михаила Бакунина, Александра Герцена, Виссариона Белинского, Ивана Тургенева, Николая Огарева, Станкевича, Грановского, Чаадаева, членов их семей и окружения. В 1833 они молоды, полны творческой романтики, веры в свои силы и в возможность изменить целый мир. Время либеральных грез и веры в «европейский прогресс»: даже великий идеолог охранения, сам Константин Леонтьев, ходил тогда молодым либералом. Тридцать пять лет спустя, в 1868 – другая эпоха: сменилось почти два поколения. Тридцатые почили в бозе. Помудревшие «дети» стали «отцами». Многоопытный Герцен в сравнении с молодыми социалистами-революционерами естественно предстает консерватором, человеком, чуждым романтике нигилизма и разрушительных идей «всеобщего блага», то есть каких бы то ни было утопий. Только профессиональный революционер Бакунин продолжает носиться с безумными анархическими мечтами, притягивающими к себе молодых товарищей - «безродных космополитов».

В сюжете пьесы чувствуется эсхатологическая тревожность, диссонирующие ноты преддверия вселенского краха, русского самоубийства. Настораживает само название произведения, в котором звучит зловещее слово «утопия». Завуалированный смысл которого по своей природе ещё порочнее столь же антигуманного – «антиутопия». Это - два имени лживой сущности, звериного лика лукавого. Такое восприятие рождает некоторые аналогии с мотивами религиозных мистерий о драмах и трагедиях божественного бытия. Просмотр трилогии в данном контексте сакрализует её смысл, а продожительность роднит с религиозной формой.

Однако фон повествования успокаивает. Пьеса (достаточно благожелательная, чтобы претендовать на объективность) рисует русскую историю, традиции русской усадебной жизни, участие в культурной жизни Европы, любовные треугольные союзы, столь обычные в среде творческой интеллигенции того времени, распространившиеся одновременно с идеями эмансипации. Герцен, Огарев, Тургенев, Достоевский, Ницше, позднее Маяковский и многие другие были вовлечены в эту странную геометрию фигур. Эти пикантности и некоторые скабрезности должны как бы оживить исторические персонажи, поддержать драматичность связи времен. Лучше, конечно, чувствовать эту связь, перелистывая страницы антикварных книг, знакомясь с идеями героев по дореволюционным изданиям их трудов, но у сцены свои выразительные средства.

Герои пьесы существуют в абстрагированном визуальном поле аскетичной эстетики сцены. Эта эстетика лаконична и выхолощена, декорации производят заданный эффект. Они не отвлекают от сценических событий и одновременно обращены непосредственно к сознанию, в котором фантазия по собственной прихоти достраивает воспринимаемую реальность. Выдающаяся в зрительный зал палуба-сцена, её деревянный настил, лопасти ветрил над ней – все это галерка видит сквозь «абордажные сети» ограждения балконных перил. Именно эти абордажные сети окончательно формируют образ корабля, эстетику опасного путешествия, подчеркивают динамичность.

Режиссер-постановщик может и не подозревать об интересных эффектах, создаваемых особенностями перспективы из некоторых точек зала. Такие «мертвые» зоны часто обделены вниманием постановщиков. Вслед за архитекторами, допускающими подобные недоработки. Как бы то ни было, в данном случае галерка со своих мест созерцала «усиленный» вариант декораций. Впечатления самые благоприятные: сценический корабль размеренной жизни минувшей эпохи проходил, касаясь зрителя, вовлекая его в свой фарватер, погружая в свою действительность. Опыт сопричастия получен, экстатическая составляющая приобщения – мистериальный дионисийский Spiritus Sanctis или божественный сок Сомы – счастливо обнаружена в театральном буфете. Все атрибуты мистерий соблюдены.

Роман Гранин,
Московский Физико-Технический Институт,
факультет аэрофизики и космических исследований
http://www.stoppard.ru/index.php?p=mpages&id=67

_________________
La fleur de l'illusion produit le fruit de la réalité...


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
 Заголовок сообщения: Re: Пресса о Береге Утопии (статьи, интервью, ЖЖ....)
СообщениеДобавлено: 26 апр 2008, 13:45 
Не в сети
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 27 дек 2007, 01:38
Сообщения: 552
«Берег утопии», РАМТ

«Станкевич умер двадцать четвертого июня тысяча восемьсот сорокового года. Я познакомился с Бакуниным двадцатого июля. В моей жизни до сих пор это единственные две даты, которые я хочу запомнить». Вслед за Тургеневым хочу рассказать о дате, перевернувшей мою жизнь, прежде не обремененную ни любовью к философии, ни активной политической позицией, ни даже живым интересом к истории страны, в которой я живу. Дата эта 11 ноября 2007 года, день когда я познакомилась с театром.

«Берег Утопии» для меня тот самый спектакль, который, как первая любовь, не забудется никогда. Конечно, до него были и многие другие, спасибо походам в театр с классом, родителями, знакомыми. Но ни один из них не оставил такого глубокого следа в душе, не заставил искренне прочувствовать и повторить слова одного из героев трилогии, великого русского критика Виссариона Белинского: «Театр! Любите ли вы театр так, как я люблю его, то есть всеми силами души вашей, со всем энтузиазмом, со всем исступлением, к которому только способна пылкая молодость, жадная и страстная до впечатлений изящного?»

Да, с «Берега Утопии» все и началось. Уже после был калейдоскоп других спектаклей РАМТа, вечера за «Былым и думами», выходные в Клубе Искусств и Стоппард, Стоппард, Стоппард, его пьесы, фильмы, интервью. А еще проснувшийся интерес к моей стране, к ее прошлому и настоящему. Оглядываясь назад, невольно задумываешься, способно ли мое поколение ставить такие цели, совершать такие поступки как Герцен и Огарев, Бакунин и Белинский. Таким образом, театр стал для меня дверью в другое время, пусть и на 10 часов, но я оказалась рядом с людьми, о которых так много говорят и мало знают. Я видела их судьбы, слышала их мысли, переживала с ними их боль и радость. Они вышли из прошлого, люди, которые стремились к «всеобщему благополучию», имели свои идеалы, видели даже пути их достижения, пусть и не приведшие ни к чему, кроме «кораблекрушения». И, главное, любившие Россию, страну, отправлявшую их в ссылки, лишавшую свободы слова, ломавшую им судьбы.

Но вернемся к спектаклю. Как только человек входит в зал, время начинает течь для него по-другому. Разбросанные книги, листки, исписанные чернилами, сама сцена, такая близкая, что и нет уже той черты, что отделяет зрителей от актеров, - все вокруг уносит в давно минувший ХIХ век. Звучит корабельный колокол – своеобразная точка отсчета. «Путешествие» началось. Время сыплется на зрителей то снегом, то золотистыми листьями, то бежит вперед, то поворачивается вспять. Спектакль живет во всех паузах, переходах между сценами, заполненными залихватскими крестьянскими песнями, страстными испанскими танцами, перебежками французских горожан. Свет и звук гармонично вплетаются в действие, существуют с ним как одно целое, порой и подчеркивают что-то, расставляют акценты, концентрируют внимание. Спектакль не прекращается и во время антракта. Атмосфера его проникает в фойе, проецируясь на стены черно-белыми кадрами хроники, на белую мраморную лестницу, выглядывая с фотографий и стендов, посвященных работе над спектаклем, с формы одежды работников театра. От «Берега Утопии» невозможно скрыться даже в буфете за чашкой кофе – со всех сторон доносятся обсуждения увиденного, люди делятся впечатлениями, соглашаются, спорят. Водоворот происходящего захватывает и не отпускает. Даже когда колокол звучит в последний раз, и постаревший Герцен выходит на поклон вместе со своими уже погибшими или все еще живущими друзьями, не верится, что все закончилось. Потому что и не заканчивалось вовсе. По дороге домой, на следующий день, через неделю вспоминаешь этих вдруг ставших близкими тебе людей, их судьбы, убеждения и мысли, за которые они жертвовали очень многим, и не боялись этих жертв, потому что верили. Верили в людей, в справедливость и истину, в равенство, в совесть, в возможность все переменить к лучшему, верили в достойное будущее своей страны. Вы чувствуете к ним неподдельную симпатию и порой почему-то сочувствие, драмы их жизни хочется пережить вновь, надеясь на другой, лучший исход. И вот вы снова оказываетесь в театре.

Обязаны вы этим труду очень многих людей. Работа большинства из них скрыта от глаз зрителей и о ней часто несправедливо забывают. К ним относятся художники по костюмам, свету, создатели декораций и музыки, даже режиссер с драматургом. Зато на виду работа артистов, за созданные ими образы их благодарят аплодисментами и цветами, их любят, ходят на их спектакли. Я не исключение. Признаюсь, некоторые актерские работы меня очаровали, про них, самые яркие и запомнившиеся мне, и расскажу. Во-первых, это, конечно, Александр Герцен Ильи Исаева. Про него просто невозможно не написать, герой этот поражает своей рассудительностью, спокойствием, умом. Его невольно уважаешь за четкую позицию, остроумие. В то же время перед нами семьянин, сильно любящий свою жену и безмерно доверяющий ей, верный друг, хороший отец, да и просто отзывчивый, добрый человек, из которого тянут деньги все, кому не лень. Герою этому Стоппард и Бородин уделили больше всего внимания, на протяжении второй и третьей части трилогии он почти постоянно на сцене. Тем сложнее для актера показать взросление своего персонажа, эволюцию его идей. Да и жизнь Герцена наполнена событиями то трагичными, то счастливыми. И ни на одно мгновение не усомнилась я в подлинности показанных на сцене чувств, не увидела ни единой черточки, напоминавшей мне Алессандро Медичи из «Лоренцаччо», Лопахина из «Вишневого сада» или Германа из «Тани». Для меня это несомненный критерий актерского мастерства, показатель таланта. К сожалению, не могу сказать того же о некоторых других артистах, например, о Нелли Уваровой. Все три персонажа, сыгранных ею, почему-то кажутся мне довольно похожими друг на друга, если, конечно, не принимать во внимание их меняющиеся платья и прически. Зато очень люблю я Дарью Семенову и Рамилю Искандер. Первую за серьезную Татьяну Бакунину и задорную молодую Тату Герцен, вторую за милую, добрую Катю и совсем не похожую на нее Натали Тучкову. Восхищаюсь переполненным энергией Михаилом Бакуниным в исполнении Степана Морозова, добродушным Николаем Огаревым Алексея Розина, вызывающим отвращение Георгом Гервегом, сыгранным Алексеем Веселкиным. В роли Ивана Тургенева у меня приоритетов нет: Алексей Мясников и Александр Устюгов смотрятся совершенно по-разному, но оба очень органично. Ни могу не сказать добрых слов о Константине Аксакове (Александр Пахомов) и Петре Чаадаеве (Алексей Маслов). Ну и напоследок о любимом моем артисте РАМТа Евгении Редько, несравненном Виссарионе Белинском. Герой его неловок в обществе, болезненно застенчив, физически слаб, зачастую вызывает смех, граничащий с сочувствием, желанием как-то поддержать, утешить, уверить «что это ничего». Но как писал о нем Герцен в «Былом и думах» «в этом застенчивом человеке, в этом хилом теле обитала мощная, гладиаторская натура; да, это был сильный боец!». В этом зритель убеждается уже в Прямухино, где Белинский говорит о том, что в России нет литературы, подразумевая литературу национальную. Уже после этого монолога я выделила для себя Белинского как любимого героя трилогии, а Евгения Редько как артиста, работающего на каком-то феноменальном уровне самоотдачи, по-настоящему проживающего жизнь со своим персонажем, думающего, борющегося за свои позиции вместе с ним. С каждым новым появлением артиста на сцене, наблюдая за его реакциями на происходящее, интонациями голоса, слушая страстные речи его героя, сильнее проникалась я его игрой, так что с фразой Герцена «Белинский умер» что-то оборвалось внутри. За такую работу остается только сказать спасибо. Впрочем похвалы достойны еще очень и очень многие из тех, кого я не назвала вообще. Так как настолько слаженная труппа как в РАМТе на сегодняшний день редкость.

Спектакль полон сцен, надолго остающихся в памяти и в сердце. Для меня это горячие монологи Белинского, разговор Герцена с женой об ее измене, эпизоды с глухим Колей. Но больше всего поразил меня карнавал с его тревожной музыкой и напряженной атмосферой, с Рыжим Котом, самым загадочным персонажем пьесы, воплощением слепой судьбы, или бездушного тирана, или времени, пожирающем лучших своих представителей - многие версии звучали на обсуждении спектакля, ни одну из них не подтверждал и не опровергал сэр Том, оставив пищу для умов своим читателям.

Размышляя об увиденном, отделенным от нас пропастью времени, сложно не заметить, что пьеса Стоппарда и спектакль по ней сегодня очень актуальны, так как по сути мало что, к сожалению, в нашей стране изменилось. "Народ интересуется больше картофелем, чем свободой. Народ считает, что равенство — это когда всех притесняют одинаково". Эти слова Герцена характеризуют нас не хуже, чем его современников. Да, герои Стоппарда «люди книжные», с «книжными» же решениями, но я не устану повторять, что своим неравнодушием, стремлением к чему-то лучшему для всех и готовностью за это лучшее жертвовать чем-то для себя, они подают пример всем нам. Заставляют стать более сознательными, задуматься, приглядевшись к нынешней ситуации в России, где тоже «нельзя говорить о свободе, потому что ее нет», где результаты выборов заранее известны еще до их проведения, где попытки сильных личностей как-то бороться с существующим укладом пресекаются пусть не ссылками в Сибирь и Петропавловскую крепость, но решетками Матросской Тишины и физическим устранением. А общая масса народа, что бывшие крепостные, что сегодняшние «свободные», молча плетутся туда, куда ведут их лживо-пафосные речи лидеров, помышляющих лишь о собственном благополучии. Казнь декабристов «разбудила» Герцена.. Но разве только такие страшные события могут заставить в человеке проснуться гражданину? Нет, это под силу и искусству, у него не менее выразительный язык, оно может иметь «общественную цель». Так вот «Берег Утопии» такую цель имеет, что на мой взгляд, очень полезно в нашем сегодняшнем мире равнодушных и согласных.
Агнесса Кутасова,
ГУ Высшая школа экономики,
Московский институт экономики и финансов
http://www.stoppard.ru/index.php?p=mpages&id=67

_________________
La fleur de l'illusion produit le fruit de la réalité...


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
 Заголовок сообщения: Re: Пресса о Береге Утопии (статьи, интервью, ЖЖ....)
СообщениеДобавлено: 26 апр 2008, 13:46 
Не в сети
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 27 дек 2007, 01:38
Сообщения: 552
"Берег утопии"

Пьеса «Берег Утопии» началась для Тома Стоппарда несколько лет назад с Виссариона Белинского, который куда больше пароход, чем человек, в современном общественном сознании. Вскоре она переродилась в трилогию, пережила постановки в Нью-Йорке и Лондоне, пока, наконец, этой осенью не появилась на московской сцене.

Текст, с которым пришлось работать труппе РАМТа, должно быть, невероятно сложен для постановки. Это кубик-рубик, который ты все время пытаешься собрать, он полон аллюзий, постоянно рифмуется со всем подряд и сам с собой в том числе. Цитировать "Берег утопии", кстати, почти невозможно, не будучи до конца уверенным, что ты цитируешь именно Стоппарда, а не реального Герцена, Белинского или Тургенева. Эти удивительные люди, блестящие, полные иронии диалоги, фирменное издевательство над тремя единствами, фирменная же утонченная игра смыслов. Тем удивительней, каким легким, каким поэтичным получился спектакль, охватывающий сюжетом целое поколение русской интеллигенции. Жизни возникают и обрываются на наших глазах, рождаются и умирают иллюзии, а вопросы свободы и любви, желания и недостижимости желаемого остаются неразрешенным.

«Берег утопии» - вещь очень смешная и очень серьезная одновременно. Она строится на контрасте между мыслями, которые занимают персонажей, и их жизни, которая лучше бы, конечно, не отвлекала от высоких материй, однако постоянно напоминает о себе. Сначала это, скорее, забавно, а потом неуловимо становится все трагичней. Впрочем, комический эффект сохраняется. Просто в определенный момент ты понимаешь, что перейдена какая-то грань, после которой смех в горле начинает застревать.

Виссариону Белинскому отдана первая часть, «Путешествие», в следующей появляется Герцен, а Михаил Бакунин действует наряду с ними на протяжении всего времени.

Белинский в филигранном исполнении Евгения Редько - страшно неловок, нелеп, стеснителен, смешон. Но стоит ему заговорить о том, что задевает его за живое, как он преображается мгновенно. Он полон страдания и вдохновения. К любви всей своей жизни – литературе, он относится с той страстью, которая позволяет глубже чувствовать и понимать предмет, чем прохладненькое беспристрастие. И он, не поддаваясь уговорам друзей, остается со своей страной, чтобы умереть в ней – больше ничего не могла ему дать Россия. Сцена прощания, когда Белинский уезжает из Франции, повторяется заново, после того как зритель узнает, что он мертв. И это заставляет пережить прощание еще раз, на новом уровне.

Роль Герцена – прекрасная работа Ильи Исаева. Он играет необыкновенную человечность Герцена, его ум, его отчаянное стремление совместить утопию с реальной картиной за окном. Как подогнать одно под другое и не упустить при этом чего-то важного? Нельзя забывать о жизни - она предъявит счет, что и происходит – и символически отражается в сцене с радикально настроенным юношей Слепцовым и официантом. Но для Герцена отказаться от утопии – значит обессмыслить свою жизнь, значит предать себя и сдаться. А тогда как?

И вот третья часть, очень тяжелая. На фоне толпы эмигрантов, умирающих, в мире которых остановились часы, тихо угасает Герцен. Его надежды раз за разом оборачиваются ничем, отношения в семье отнимают последние силы. Михаил Бакунин(Степан Морозов), это воплощение молодости, не сдается, даже превратившись из порывистого юноши в грузного старика – и даже это действует угнетающе, потому что он живет теми же неисполнимыми целями, что и остальные. Это мир людей, которые, выброшенные на берег, не успели понять, что они уже никуда не плывут. Статика. Глухота. Они не слышат, что происходит вокруг.

Любой однажды возникший мотив в спектакле непременно отзовется потом, каждая история повторяется дважды, а то и трижды, и каждый раз звучит по-новому. Белинский пытается собрать детскую головоломку в виде круга, думая, что собирает квадрат. Герцен говорит об утопическом мире, в котором возможна квадратура круга. Звонкий голос Рашели, свободы на баррикадах – чьей-то другой свободы на других баррикадах, это голос Татьяны Бакуниной и Таты Герцен, поющий романс на стихи Дельвига(Дарья Семенова).

Очень эффектна сцена с Рыжим Котом, когда внезапно ошеломляет зрителя музыкальный аккорд и начинается феерическая мистерия… Впрочем, кто может поручиться, что она начинается именно тогда и прекращается с окончанием этой сцены? Весь спектакль – мистерия, в действии которой отвлеченные понятия участвуют наряду с живыми людьми. На этом балу среди удивительного танца света и цвета каждый может оказаться каждым – и оказывается. Нелли Уварова из Натали Беер становится сначала Натали Герцен, затем лондонской проституткой Мэри, Евгений Редько из Белинского превращается в Луи Блана, Рамиля Искандер – из бедной девушки Кати в Наталью Тучкову, Александр Доронин – из Николая Станкевича в Николая Чернышевского, и это помимо виртуозных перевоплощений эпизодических актеров. Хозяин этого бала - «диалектический рыжий кот», гегелевский Абсолют, персонифицированная История, бесстрастная, бессмысленная и безжалостная, отнимает у своих гостей любимых, детей, родину, дело всей жизни. То, что казалось незыблемым и вечным, мгновенно рассыпается в прах в ее лапах. И единственное, что, в конце концов, мы можем противопоставить Коту, это веру в человеческое достоинство, воплощением которой и является Александр Герцен.

Анна Синяткина,
Институт Журналистики и Литературного Творчества
http://www.stoppard.ru/index.php?p=mpages&id=67

_________________
La fleur de l'illusion produit le fruit de la réalité...


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 74 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8  След.

Часовой пояс: UTC + 3 часа [ Летнее время ]


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1


Вы не можете начинать темы
Вы можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Перейти:  
cron
Powered by phpBB © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group
Русская поддержка phpBB